Душенька, древняя повесть И. Богдановича

     Собрание сочинений в девяти томах
     М., "Художественная литература", 1979
     Том четвертый. Статьи, рецензии и заметки. Март 1841 - март 1842
     Издание конторы привилегированной типографии Е. Фишера, в Санкт-Петербурге. Санкт-Петербург. 1841. В 12-ю д. л. 78 стр.

     "Душенька" имела в свое время успех чрезвычайный, едва ли еще не высший, чем трагедии Сумарокова, комедии Фонвизина, оды Державина, "Россиада" Хераскова. Пастушеская свирель Богдановича очаровала слух современников сильнее труб и литавр эпических поэм и торжественных од; миртовый венок его был обольстительнее лавровых венков наших Гомеров и Пиндаров того времени. До появления в свет "Руслана и Людмилы" наша литература не представляет ничего похожего на такой блестящий триумф, если исключить успех "Бедной Лизы" Карамзина. Все поэтические знаменитости пустились писать надписи к портрету счастливого певца "Душеньки", а когда он умер, - эпитафии на его гробе. Один Дмитриев, в свое время поэтическая знаменитость первой величины, написал три такие эпитафии; вот они;

                                     I

                   Привесьте к урне сей, о грации! венец:
                   Здесь Богданович спит, любимый ваш певец.

                                     II

                   В спокойствии, в мечтах текли его все лета,
                   Но он внимаем был владычицей полсвета,
                   И в памяти его Россия сохранит.
                   Сын Феба! возгордись: здесь муз любимец спит.

                                    III

                   На урну преклонясь вечернею порою,
                   Амур невидимо здесь часто слезы льет,
                   И мыслит, отягчен тоскою,
                   Кто Душеньку теперь так мило воспоет? {1}

     Кажется, родной брат Богдановича написал следующее, славное в свое время двоестишие к творцу "Душеньки";

                   Зефир ему перо из крыл своих давал,
                   Амур водил пером, он "Душеньку" писал {2}.

     Батюшков воспел Богдановича в своем прекрасном послании к Жуковскому "Мои пенаты", вместе с другими знаменитостями русской литературы:

                          За ними Сильф прекрасный,
                          Воспитанник Харит,
                          На цитре сладкогласной
                          О Душеньке бренчит;
                          Мелецкого с собою
                          Улыбкою зовет
                          И с ним, рука с рукою,
                          Гимн радости поет.

     Карамзин написал разбор "Душеньки", в котором силился доказать, что Богданович победил Лафонтена {3}, забыв, что сказка Лафонтена если писана и прозою, то прозою изящною, на языке уже установившемся, без усечений, без насильственных ударений, что у Лафонтена есть и наивность, и остроумие, и грация, столь сродственные французскому гению.
     Что же такое в самом-то деле эта препрославленная, эта пресловутая "Душенька"? - Да ничего, ровно ничего: сказка, написанная тяжелыми стихами, с усеченными прилагательными, натянутыми ударениями, часто с полубогатыми и бедными рифмами, сказка, лишенная всякой поэзии, совершенно чуждая игривости, грации, остроумия. Правда, автор ее претендовал и на поэзию, и на грацию, и на остроумную наивность, или наивное остроумие; но все это у него поддельно, тяжело, грубо, часто безвкусно и плоско. Выпишем для примера хоть то место, где Душенька подходит к спящему Амуру, с светильником в руке и с мечом под полою:

                           Тогда царевна осторожно,
                        Встает _толь_ тихо как возможно.
                        И низу, по тропе златой,
                        Едва касаяся пятой,
                        Выходит в _некий_ покой,
                        Где многие от глаз преграды
                        Скрывали меч и свет лампады.
                        Потом с лампадою в руках,
                        Идет назад, на всякий страх,
                        И с воображением печальным,
                        Скрывает меч под платьем спальным;
                        Идет, и медлит на пути,
                        _И ускоряет вдруг ступени_,
                        И собственной боится тени,
                        Боится змея там найти.
                        Меж тем в чертог супружний входит.
                        Но кто представился ей там?
                        Кого она в одре находит?
                        То был... но кто?.. Амур был сам.
                        Сей бог, властитель всей натуры,
                        Кому покорны все амуры.
                        Он в крепком сне, почти нагой,
                        Лежал, раскинувшись в постеле,
                        Покрыт тончайшей пеленой,
                        _Котора_ сдвинулась долой,
                        _И частью лишь была на теле_.
                        Склонив лицо ко стороне,
                        Простерши руки _обоюду_,
                        Казалось будто бы во сне
                        Он Душеньку искал повсюду.
                        Румянец розы на щеках,
                        Рассыпанный поверх лилеи,
                        И _белы_ кудри _в трех рядах_,
                        _Вьючись_ вокруг белейшей шеи,
                        И склад, и нежность всех частей,
                        В виду, во всей красе своей,
                        Иль _кои_ крылися от вида,
                        Могли унизить Аонида,
                        За коим некогда, влюбясь,
                        Сама Венера, в дождь и в грязь,
                        Бежала в дикие пустыни,
                        Сложив величество богини.
                        Таков открылся бог Амур,
                        Таков иль был тому подобен,
                        Прекрасен, бел и белокур,
                        Хорош, пригож, _к любви способен_,
                        Но в мыслях вольных без _препятств_.
                        За сими краткими чертами
                        Читатели представят сами,
                        Каков явился бог _приятств_
                        И царь над всеми красотами.
                    Увидя Душенька _прекрасно_ божество
                    На место аспида, которого боялась,
                    Видение сие почла за колдовство,
                    Иль сон, или _призрак_, и долго изумлялась;
                    И видя наконец, как каждый видеть мог,
                    Что был супруг ее прекрасный самый бог,
                    Едва не кинула лампады и кинжала,
                    И, позабыв тогда свою _приличну стать_,
                    Едва не бросилась супруга обнимать,
                    Как будто б никогда его не обнимала.
                    Но удовольствием _жадающих очей_
                    Остановлялась тут стремительность _любовна_;
                    И Душенька тогда, недвижна и бессловна,
                    Считала ночь сию приятней всех ночей.
                    Она не раз себя в сем диве обвиняла,
                    Смотря со всех сторон, что только зреть могла,
                    _Почто_ к нему давно с лампадой не пришла,
                    _Почто_ его красот _заране_ не видала;
                    _Почто_ о боге сем в незнании была
                    И дерзостно его за змея почитала.
                        _Впоследок царска_ дочь,
                        В _сию приятну_ ночь
                        _Дая_ свободу взгляду,
                    Приближилась, потом приближила лампаду,
                        Потом нечаянной бедой,
                    При сем движении, и робком и несмелом,
                        Держа огонь над самым телом,
                           Трепещущей рукой
                    Небрежно над бедром лампаду наклонила
                        И, _масла часть_ пролив _оттоль_,
                    _Ожогою бедра_ Амура разбудила,
                        Почувствовав _жестоку_ боль,
                        Он вдруг вздрогнул, вскричал, проснулся,
                    И, боль свою забыв, _от света ужаснулся_;
                    Увидел Душеньку, увидел также меч,
                           Который _из-под плеч_
                        К ногам тогда _скользнулся_;
                           Увидел он вины,
                    Или _признаки_ вин _зломышленной жены_;
                           И тщетно тут желала
                        _Сказать несчастья все сначала_,
                    Какие в выправку сказать ему могла.
                        Слова в устах останов лились:
                    И свет и меч в _винах_ уликою являлись,
                    И Душенька тогда, _упадши_, обмерла.

Сиречь "сомлела"; - и поделом ей! Мы нарочно не поскупились на выписку: пусть читатели сами судят по этому отрывку, какого труда и п_о_ту ст_о_ит прочесть поэму, писанную такими милыми стишками и преисполненную такой легкой, очаровательной и грациозной поэзии...
     "Душенька" Богдановича ведет свое начало от высокого эллинского мифа о сочетании _души с любовью_, то есть о проникновении духовным началом естественного влечения полов: на этот раз из чистого и глубокого источника вытекла мутная лужица воробью по колено. Конечно, нельзя винить Богдановича за то, что ему не могла и в голову войти подобная мысль: об этих премудростях и в самой Германии очень незадолго до его времени начали догадываться; не виним его также за отсутствие художественного такта, пластичности и наивной грациозности древних: он не был ни художником, ни поэтом, ни даже особенно талантливым стихотворцем, да в его время о художественности и пластицизме древних и сами немцы только что начинали догадываться, а вся остальная Европа жила в идее остроумия; но ведь остроумие должно же быть остроумно, а не плоско; шалость должна же быть игрива, грациозна, чтоб не оскорблять эстетического вкуса...
     Почему же "Душенька" Богдановича имела такой блестящий успех? - Мы первые согласны в том, что всякий блестящий успех всегда основывается если не на достоинстве, то на какой-нибудь основательной причине; и мы убеждены, что успех "Душеньки" был вполне заслуженный, так же как и успех "Бедной Лизы". Это очень легко объяснить. Громкие оды и тяжелые поэмы всех оглушали и удивляли, но никого не услаждали, - и потому все мечтали о какой-то "легкой поэзии", вероятно, разумея под нею салонную французскую беллетристику. И вот является человек, который для своего времени пишет просто и легко, даже забавно и игриво, силится ввести в поэзию комический элемент, высокое смешать с смешным, как это есть в самой действительности, реторику поддельного эмфаза заменить реторикою поддельной наивности и остроумия, каким наградила его скупая природа. Естественно, что все приходит в восторг от такой _невидали_ и _небывальщины_: должно было приглядеться к ней (а для этого нужно было время и время), чтобы увидеть ее незначительность и пустоту. И пригляделись; но тогда еще наши литературные авторитеты сокрушались медленно: их и не читали, а все-таки хвалили по преданию и ленивой привычке. И вот Батюшков, поэт с большим дарованием и с художественным тактом, бессознательно преклоняясь перед всемогущею тогда силой предания, воспел Богдановича, как любимца муз и граций, с которыми у певца "Душеньки" не было ничего общего {4}. Ведь Дмитриев говорил же о Хераскове:

                   Пускай от зависти сердца зоилов ноют;
                   Хераскову они вреда не нанесут:
                   Владимир, Иоанн щитом его покроют
                   И в храм бессмертья проведут {5}.

     Воейков (во время _о_но, тоже литературная и поэтическая знаменитость) провозглашал:

                Херасков, _наш Гомер_, воспевший древни браyи,
                России торжество, падение Казани... {6}

     А теперь? - Увы! - Sic transit gloria mundi! {Так проходит мирская слава! (лат.). - Ред.} ... Успеху "Душеньки" много способствовал и ее вольный, шаловливый тон, столь противоположный чопорности литературных приличий того времени. Этому же обстоятельству много обязаны были своим успехом и сказки Дмитриева "Причудница" и "Модная жена", которые, впрочем, по литературному достоинству гораздо выше "Душеньки". Однако ж поэма Богдановича все-таки замечательное произведение, как факт истории русской литературы: она была шагом вперед и для языка, и для литературы, и для литературного образования нашего общества. Кто занимается русскою литературою как предметом изучения, а не одного удовольствия, тому - еще более записному литератору - стыдно не прочесть "Душеньки" Богдановича. - Но безотносительных достоинств она не имеет никаких, и в наше время нет ни малейшей возможности читать ее для удовольствия.
     А между тем "Душенька" до сих пор все печатается новыми изданиями; мелкие книжные торговцы сделали ее постоянным средством для своих спекуляций. И это очень понятно. У нас есть особый класс читателей: это люди, только что начинающие читать, вместе с переменою национального сермяжного кафтана на что-то среднее между купеческим длиннополым сюртуком и фризовою шинелью. Обыкновенно они начинают с "Милорда английского" {7} и "Потерянного рая" (неистовым образом переведенного прозою с какого-то реторического французского перевода) {8}, "Письмовника" Курганова, "Душеньки" и басен Хемницера, - этими же книгами и оканчивают, всю жизнь перечитывая усладительные для их грубого и необразованного вкуса творения. Потому-то эти книги и издаются почти ежегодно нашими сметливыми книжными торговцами.
     Новое издание "Душеньки" очень скромно и ужасно безвкусно. Корректура неисправна. Приложений нет никаких.

                                 ПРИМЕЧАНИЯ

                             СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

     В тексте примечаний приняты следующие сокращения:
     Анненков - П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат, 1960.
     Белинский, АН СССР - В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. I-XIII. М., Изд-во АН СССР, 1953-1959.
     ГБЛ - Государственная библиотека им. В. И. Ленина.
     Герцен - А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М., Изд-во АН СССР, 1954-1966.
     ГИМ - Государственный исторический музей.
     ГПБ - Государственная Публичная библиотека СССР им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.
     ИРЛИ - Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР.
     КСсБ - В. Г. Белинский. Сочинения, ч. I-XII. М., Изд-во К. Солдатенкова и Н. Щепкина, 1859-1862 (составление и редактирование издания осуществлено Н. X. Кетчером).
     КСсБ, Список I, II... - Приложенный к каждой из первых десяти частей список рецензий Белинского, не вошедших в данное издание "по незначительности своей".
     ЛН - "Литературное наследство". М., Изд-во АН СССР.
     Панаев - И. И. Панаев. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат, 1950.
     ПР - позднейшая редакция III и IV статей о народной поэзии.
     ПссБ - В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., под ред. С. А. Венгерова (т. I-XI) и В. С. Спиридонова (т. XII-XIII), 1900-1948.
     Пушкин - А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 10-ти томах. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1962-1965.
     ЦГИА - Центральный Государственный исторический архив.

     Душенька, древняя повесть И. Богдановича... (с. 410-414). Впервые - "Отечественные записки", 1841, т. XVI, ? 5, отд. VI "Библиографическая хроника", с. 1-4 (ц. р. 30 апреля; вып. в свет 1 мая). Без подписи. Вошло в КСсБ, ч. V, с. 295-300.
     Окончание работы над рецензией определяется письмом Белинского к Краевскому, написанным около 10 апреля, в котором он сообщал, что посылает рецензию на "Душеньку".

     1 Критик цитирует два "Надгробия И. Ф. Богдановичу, автору "Душеньки" (оба - 1803) и стихотворение "И. Ф. Богдановичу, автору "Душеньки" (1803; в цитате есть неточности).
     2 Автор этого двустишия - П. П. Бекетов (двоюродный брат И. И. Дмитриева), издатель сочинений И. Ф. Богдановича. Родной брат поэта, Иван Богданович, написал другое двустишие:

                   Не нужно надписьми могилу ту пестрить,
                   Где _Душенька_, одна все может заменить.

     3 Имеется в виду статья Н. М. Карамзина "О Богдановиче и его сочинениях" ("Вестник Европы", 1803, ? 9-10; см.: Н. М. Карамзин. Избранные сочинения, т. II. М.-Л., "Художественная литература", 1964, с. 198-226).
     4 Подразумеваются строки из стихотворения К. Н. Батюшкова "Ответ Тургеневу" (1812):

                            Там Душеньки певец
                            Любимец нежный Музы...

     5 Неточная цитата из стихотворения "К портрету М. М. Хераскова" (1803); "Владимир" (1785) - поэма Хераскова; "Иоанн" - так назвал Дмитриев (по имени главного героя) поэму Хераскова "Россиада" (1779).
     6 Критик цитирует "Сатиру к С<перанскому> (1805) об истинном благородстве" А. Ф. Воейкова.
     7 Имеется в виду "Повесть о приключении английского милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фридерике-Луизе..." (1782) М. Комарова.
     8 Очевидно, имеется в виду издание: "Потерянный Рай. Поэма Д. Мильтона... ч. I-IV. Перевод с французского, исправленный по английскому подлиннику. С присовокуплением примечаний Е. Люценко" (СПб., 1824).

.....