Когда Гаркуша со всем усердием творил земные поклоны, то некто из народа толкнул его в спину столь небрежно, что он плотно стукнулся лбом об пол...
I would whisper it into the ears of women, of mothers. I would run through the streets saying it over and over. My tongue would be torn loose--it would rattle against my teeth...
Бродят кони их средь луга, По притоптанной траве, По кровавой мураве... Царь завыл: "Ох дети, дети!..
Вы читаете «Герой нашего времени», страница 1 (прочитано 0%)
Белинский Виссарион Григорьевич
Сочинение М. Лермонтова.
С.-Петербург. 1840. Две части.
Отличительный характер нашей литературы состоит в резкой
противоположности ее явлений. Возьмите любую европейскую литературу, и вы
увидите, что ни в одной из них нет скачков от величайших созданий до самых
пошлых: те и другие связаны лестницею со множеством ступеней, в нисходящем
или восходящем порядке, смотря по тому, с которого конца будете смотреть.
Подле гениального художественного создания вы увидите множество созданий,
принадлежащих сильным художническим талантам; за ними бесконечный ряд
превосходных, примечательных, порядочных и т. д. беллетрических
произведений, так что доходите до порождений дюжинной посредственности не
вдруг, а постепенно и незаметно. Самые посредственные произведения
иностранной беллетристики носят на себе отпечаток большей или меньшей
образованности, знания общества или, по крайней мере, грамотности авторов. И
потому-то все европейские литературы так плодовиты и богаты, что ни на миг
не оставляют своих читателей без достаточного запаса умственного
наслаждения. Самая французская литература, бедная и ничтожная
художественными созданиями, едва ли еще не богаче других беллетрическими
произведениями, благодаря которым она и удерживает свое исключительное
владычество над европейскою читающею публикою. Напротив того, наша молодая
литература по справедливости может гордиться значительным числом великих
художественных созданий и до нищеты бедна хорошими беллетрическими
произведениями, которые, естественно, должны бы далеко превосходить первые в
количестве. В век Екатерины литература наша имела Державина - и никого, кто
бы хотя несколько приближался к нему; полузабытый ныне Фонвизин и забытые
Хемницер и Богданович были единственными примечательными беллетристами того
времени. Крылов, Жуковский и Батюшков были поэтическими корифеями века
Александра I; Капнист, Карамзин (говорим о нем не как об историке),
Дмитриев, Озеров и еще немногие блестящим образом поддерживали беллетристику
того времени. С двадцатых до тридцатых годов настоящего века литература наша
оживилась: еще далеко не кончили своего поэтического поприща Крылов и
Жуковский, как явился Пушкин, первый великий народный русский поэт, вполне
художник, сопровождаемый и окруженный толпою более или менее примечательных
талантов, которых неоспоримым достоинством мешает только невыгода быть
современниками Пушкина.
... Он хотел его куда-нибудь подсунуть: или в тумбу под воротами, или так как-нибудь нечаянно выронить, да и повернуть в переулок. Но, на беду, ему попадался какой-нибудь знакомый человек, который начинал тотчас запросом: "Куда идешь?", или "Кого так рано собрался брить?" - так что Иван Яковлевич никак не мог улучить минуты. В другой раз он уже совсем уронил его, но будочник еще издали указал ему алебардою, примолвив: "Подыми! вон ты что-то уронил!" И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать его в карман. Отчаяние овладело им, тем более что народ беспрестанно умножался на улице, по мере того как начали отпираться магазины и лавочки. Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть его в Неву?.. Но я несколько виноват, что до сих пор не сказал ничего об Иване Яковлевиче, человеке почтенном во многих отношениях. Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был пьяница страшный. И хотя каждый день брил чужие подбородки, но его собственный был у него вечно небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда не ходил в сюртуке) был пегий; то есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и серых яблоках; воротник лоснился, а вместо трех пуговиц висели одни только ниточки. Иван Яковлевич был большой циник, и когда коллежский асессор Ковалев обыкновенно говорил ему во время бритья: "У тебя, Иван Яковлевич, вечно воняют руки!"- то Иван Яковлевич отвечал на это вопросом: "Отчего ж бы им вонять?" - "Не знаю, братец, только воняют", - говорил коллежский асессор, и Иван Яковлевич, понюхавши табаку, мылил ему за это и на щеке, и под носом, и за ухом, и под бородою - одним словом, где только ему была охота. Этот почтенный гражданин находился уже на Исакиевском мосту. Он прежде всего осмотрелся; потом нагнулся на перила, будто бы посмотреть под мост: много ли рыбы бегает, и швырнул потихоньку тряпку с носом. Он почувствовал, как будто бы с него разом свалилось десять пуд; Иван Яковлевич даже усмехнулся...
