...
Он хотел его куда-нибудь подсунуть: или в тумбу под воротами, или так
как-нибудь нечаянно выронить, да и повернуть в переулок. Но, на беду, ему
попадался какой-нибудь знакомый человек, который начинал тотчас запросом:
"Куда идешь?", или "Кого так рано собрался брить?" - так что Иван Яковлевич
никак не мог улучить минуты. В другой раз он уже совсем уронил его, но
будочник еще издали указал ему алебардою, примолвив: "Подыми! вон ты что-то
уронил!" И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать его в карман.
Отчаяние овладело им, тем более что народ беспрестанно умножался на улице,
по мере того как начали отпираться магазины и лавочки.
Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть
его в Неву?.. Но я несколько виноват, что до сих пор не сказал ничего об
Иване Яковлевиче, человеке почтенном во многих отношениях.
Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был пьяница
страшный. И хотя каждый день брил чужие подбородки, но его собственный был у
него вечно небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда не ходил
в сюртуке) был пегий; то есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и
серых яблоках; воротник лоснился, а вместо трех пуговиц висели одни только
ниточки. Иван Яковлевич был большой циник, и когда коллежский асессор
Ковалев обыкновенно говорил ему во время бритья: "У тебя, Иван Яковлевич,
вечно воняют руки!"- то Иван Яковлевич отвечал на это вопросом: "Отчего ж бы
им вонять?" - "Не знаю, братец, только воняют", - говорил коллежский
асессор, и Иван Яковлевич, понюхавши табаку, мылил ему за это и на щеке, и
под носом, и за ухом, и под бородою - одним словом, где только ему была
охота.
Этот почтенный гражданин находился уже на Исакиевском мосту. Он прежде
всего осмотрелся; потом нагнулся на перила, будто бы посмотреть под мост:
много ли рыбы бегает, и швырнул потихоньку тряпку с носом. Он почувствовал,
как будто бы с него разом свалилось десять пуд; Иван Яковлевич даже
усмехнулся...
|
