...
- Мы разве с тобой уговоры какие делали? - говорил Василий Андреич
Никите. - Нужно - бери, заживешь. У меня не как у людей: подожди, да
расчеты, да штрафы. Мы по чести. Ты мне служишь, и я тебя не оставляю.
И, говоря это, Василий Андреич был искренно уверен, что он
благодетельствует Никите: так убедительно он умел говорить и так все
зависящие от его денег люди, начиная с Никиты, поддерживали его в этом
убеждении, что он не обманывает, а благодетельствует их.
- Да я понимаю, Василий Андреич; кажется, служу, стараюсь, как отцу
родному. Я очень хорошо понимаю, - отвечал Никита, очень хорошо понимая, что
Василий Андреич обманывает его, но вместе с тем чувствуя, что нечего и
пытаться разъяснять с ним свои расчеты, а надо жить, пока нет другого места,
и брать, что дают.
Теперь, получив приказание хозяина запрягать, Никита, как всегда,
весело и охотно, бодрым и легким шагом своих гусем шагающих ног пошел в
сарай, снял там с гвоздя тяжелую ременную с кистью узду и, погромыхивая
баранчиками удил, пошел к затворенному хлеву, в котором отдельно стояла та
лошадь, которую велел запрягать Василий Андреич.
- Что, соскучился, соскучился, дурачок? - говорил Никита, отвечая на
слабое приветственное ржанье, с которым встретил его среднего роста ладный,
несколько вислозадый, караковый, мухортый жеребец, стоявший один в хлевушке.
- Но, но! поспеешь, дай прежде папою, - говорил он с лошадью совершенно так,
как говорят с понимающими слова существами, и, обмахнув полой жирную с
желобком посредине, разъеденную и засыпанную пылью спину, он надел на
красивую молодую голову жеребца узду, выпростал ему уши и челку и, скинув
оброть, повел поить.
Осторожно выбравшись из высокого запавоженного хлева, Мухортый заиграл
и взбрыкнул, притворяясь, что хочет задней ногой ударить рысью бежавшего с
ним к колодцу Никиту...
|
